Шило.
Прощайте, паны-братья, товарищи.
Пусть же стоит на вечные времена
православная Русская земля.
И будет ей вечная честь!
И бьются казаки!
Но уже Задорожный убит, и кошевой ...
И Пысаренко убит, и другой Пысаренко,
и третий Писаренко тоже убит.
Но бьются казаки!
Благодарю Бога, что довелось мне умереть
при глазах ваших, товарищи.
Пусть же после нас
живут лучше чем мы...
И красуется вечно любимая
Христом Русская земля!
Ну что, паны?
Есть ли еще порох в пороховницах?
Не иступились ли сабли?
Не утерялась ли казацкая сила?
Не прогнулись ли казаки?
Годятся еще сабли!
И бьются еще казаки!
Остап, не поддавайся!
Добре, сынку, добре!
Я с тобой, Остап!
Батька!
Эх, Остап, Остап...
Запорожцы спускали
на воду челны.
И скоро Малая Азия увидит их,
с бритыми головами и длинными чубами...
Увидит чалмы своих магометанских
обитателей ...
Раскиданными подобно ее бесчисленным
цветам, на смоченных кровью полях.
Увидит немало запачканых дегтем
запорожских шароваров, мускулистых
рук с черными нагайками.
И весело поплывут они назад.
За ними погонится турецкий корабль
и залпом из всех орудий разгонит
как птиц утлые их челны.
Третья часть их потонет в морских
глубинах, но остальные снова соберуться...
И прибудут к устью Днепра с двенадцатью
бочонками, набитыми цехинами.
Сын мой, Остап...
Мой...
Слушай, Янкель. Я спас твою жизнь,
теперь твоя очередь.
Сделай мне услугу.
Если такая услуга, что можно сделать,
то отчего не сделать?
Ничего не говори.
Вези меня в Варшаву.
В Варшаву?!
Как в Варшаву?!
Вези меня...
В Варшаву, чтобы, не был я, должен еще раз
его увидеть и сказать ему хоть одно слово.
Кому сказать слово?
Остапу.
Сыну моему.
А разве пан не знает, что уже его...
Знает.
За мою голову дают две
тысячи червонных.
Я тебе дам пять тысяч.
Сейчас - две тысячи.
Остальные - как ворочусь.
Я думаю, что тот человек, у которого
пан отобрал такие хорошие червонцы,
он и часу не прожил на свете.
Я бы не просил тебя.
Я сам бы нашел дорогу в Варшаву.
Но не горазд я на выдумки.
Сейчас же запрягай воз и вези меня!
А что пан думает, что так вот просто взял
кобылу, запряг и "а ну, пошел, Сивка", да?
Пан что думает, что просто так
можно, и не спрятавши везти пана?
Ну так прячь!
Прячь, как скажешь!
В порожнюю бочку что ли?
Как в порожнюю бочку? Пан разве не знает,
что всякий подумает, что там, в бочке, горилка?
Ну и пусть подумает, что горилка.
Да первый попавшийся шляхтич, он будет верст
пять бежать за бочкой, продолбит дырочку...
Увидит как раз, что ничего не течет,
и скажет...
Жид не повезет порожнюю бочку.
Верно, в ней есть что-нибудь.
Схватить жида, связать жида.
Отобрать все деньги у жида,
и посадить в тюрьму жида.
Потому что все недоброе,
что есть, все валится на жида!
Потому что всякий принимает
жида за собаку!
Потому что думают: не человек!
Коли жид.
Ну так вези меня хоть на черте.
Только вези.
Пан полковник,
мы уже в Варшаве.
Что?
Удачно?
Мой любезный пан,
теперь совсем не можно.
Ей-богу, не можно.
Такой нехороший народ, что ему
надо на самую голову наплевать.
Вот и Мартыхай скажет.
Мартыхай такое делал, что еще
ни один человек на свете не делал.
Но Бог не захотел, чтоб так было.
Завтра их всех будут казнить.
 Пойдем.
 Я не хочу.
Нам это нужно.
Мне это нужно.
Вот тот, милая пана, что держит в руках
дубину и другие инструменты - это палач.
Он хорошо знает свое дело.
Когда он начнет ломать кости,
то проклятый казак будет еще жив.
А когда ему отрубят голову, то он уже
не сможет ни пить, ни есть, ни даже петь.
Потому что у него, милая пана,
уже больше не будет головы.
Дай же, Боже, чтобы все какие тут ни стоят
еретики, не услышали, нечестивые,
как мучается христианин!
Чтобы ни один из нас
не промолвил ни слова!
Добре, сынку!