громко ходите.
По-моему, мы никогда не дойдем.
Поспорим? У меня деньги есть.
Ой, уберите свои деньги.
Мы обязательно дойдем.
Когда я был молодой,
хотел стать актером.
Я в Верлин приехал Гамлета
играть,
а мне дали Розенкранца
и еще какого-то слугу.
У нас в театре трагик был,
скучный такой.
Он всем надоел.
Так его поставили
играть на утренник зайчика.
Так у него этот зайчик
получился такой скучный.
Вольшой и скучный.
На вас похож.
Что вы на меня все смотрите,
будто я виноват?
Послушайте, мне не понятно,
где фронт?
Кругом партизаны.
Нас, между прочим, схватят
и будут пытать.
Вы знаете, мы же не солдаты.
Что вы улыбаетесь,
клоун несчастный?
Знаете, что... Если нас схватят,
убейте меня, ладно?
Как с вами поговорю,
так болеть начинаю.
Нет, доктор, если поймают,
придется нам страдать.
А чем же мне вас убить?
Разве что удушить руками?
Доктор!
Не останавливайтесь!
Уже недалеко.
Это они по вам метили.
Наверное, подумали, что вы танк.
Я не слышу, не слышу.
Я почтальон.
Я не слышу.
Фишбах,
что они говорят?
Я не понимаю. Я не хочу,
чтобы они нас убили.
Воже ты мой. За что!
Не могу, больше не могу.
Слушай, ты,
ты можешь в конце концов
застрелить-то нас?
Ты посмотри.
Ты посмотри на себя,
в конце концов.
Что стрелять не умеешь?
Да пошел ты!
Воже, как они мне все надоели.
Как надоела мне эта война.
Может, у тебя ума
не хватает стрелять?
Иди к черту!
Это так страшно, так страшно.
Я стоял и думал,
что лампочка погаснет,
а за ней ничего.
Все черное, черное,
и меня нет.
И это все как во сне.
Если мы здесь умрем,
то об этом никто не узнает.
Найдут через сто лет останки,
и выбросят.
Так странно, так странно...
Здесь все останется,
меня не будет,
а это дерево будет.
И болото это будет...
Доктор...
Ведь мы никому ничего
не сделали.
Почему?
Разве это справедливо?
Как какая-то волна,
куда-то нас несет и несет.
Что несет, куда несет...
Крейцер, прекратите.
Мы ведь не умрем,
будет другая жизнь,
может быть, мы станем птицами,
собаками или еще кем-то...
Только Вог знает.
Правда, если вы буддист...
Мне было семнадцать лет
в восемнадцатом году.
Я приехал и сразу, в первый день,
попал под обстрел,
увидел солдат, которые бегут,
хотя у них срезаны обе ступни.
Видел людей без губ,
без лица.
А потом глотнул газа и попал
в госпиталь.
Потом стал врачом...
Опять началась война.
А совсем недавно,
я был еще дома,
к нам привезли несколько
ослепших солдат
и один из них все время
хотел убить себя.
Сестры старались,
чтобы при нем
ничего острого не было.
Но один раз забыли вилку
забрать.
Он ткнул ее себя в сердце,
а потом взял книжку
и принялся ее забивать в себя,
как гвоздь.
А вы когда ехали,
вы о чем думали?
Знаете...
доктор, я не думал.
Мне сейчас страшно,
а тогда было нет.
Я ведь, доктор...
в тылу сидел.
Сам попросился.
Доктор, как вы думаете,
мы наступаем
или отступаем?
Мне кажется, что наступаем.
Даже если вся армия катится
назад...
то мы с вами, по-моему,
идем вперед.
Мы не можем отступать,
потому что в нашем
замечательном прусском уставе
есть пробел:
в боевой подготовке
не предусмотрено отступление.
Видите, приходится
осваивать его на практике...
Наш устав единственный
в мире, в котором
не говорится об отступлении,
а только об активной обороне...
Иногда мне кажется,
что за нами кто-то сверху
смотрит и улыбается.
Странно, правда?
Это когда вас он видит,
то улыбается.
А когда меня, то смеется.
Что я тут делаю?
Это пушка.
Слышите?
Если мы услышим взрыв,
то проиграем,
а если нет, то выиграем,
И вообще все будет хорошо...
Видите, а вы расстраиваетесь.
Я потом всем расскажу, как мы
победили пятерых партизан.
Доктор, знаете, почему
я счастливый человек?
Потому что я улыбаюсь,
хотя у меня
и все тело свело.
А у вас сейчас ничего не болит,
и вы мрачный.
Кстати, вы знаете,
я недавно узнал,
что для того,
чтобы конина была мягкой,
ее надо сначала поварить
в воде
и только потом положить
на