опять один, в белизне.
Наверное, белый цвет
– это цвет смерти.
Этот пошлый белый цвет,
белый цвет – это ничто.
Это и есть смерть?
Нет, это не смерть.
Это небо, небо,
принадлежащее стюардессам.
– Мальчик.
– Еще один?
Говорят, что я чуть не умер.
Но я ничего не помню...
Все было белое,
четыре месяца во сне,
за пределами мира.
Я мог бы написать книгу
в стиле Майкла Лэндона
или сделаться пастырем,
или рабом божьим.
Но на самом деле, я бы
не смог ничего рассказать.
Это просто был молчаливый отдых,
каникулы, проведенные в небытии.
Но в общем-то это был именно я.
Вы хотите провести
так всю свою жизнь?
Это всего на всего кровать...
Вставайте, вы уже можете ходить.
Дело в том, что мне некуда идти.
Скажите, мне не звонили из банка?
Мне не звонила Нэнси,
она не спрашивала обо мне?
Нэнси, это моя секретарша.
Нет.
А по поводу кредитной карты?
Нет.
Я работаю с тремя банками
и мне никто не звонил?
Нет. Чаю?
Да.
Сахар?
Какой неженка.
До того как умереть,
вы были таким же?
Да.
Нет. По телефону я не могу...
Лично. Потому что это личное.
Приходи. Я приготовлю
что-нибудь, мы поужинаем...
Жду тебя...
Завтра?
Хорошо, пока.
Где все эти мужчины,
которые заполняют самолеты?
Куда они летят со своими
женами, со своими детьми,
и со своими собаками?
Где они живут, помимо того,
что они живут на земле?
Им мог быть любой,
ими могли быть все.
И у них было бы всего пять
минут, чтобы выслушать меня.
Каким ласковым становишься
со всеми этими пациентами.
С ними проводишь столько времени,
что они становятся
для тебя членами семьи.
Доктор говорит, что пациентам
не всегда надо говорить правду.
Но с вами я так не могу.
-Значит, вы меня обманули?
– Немножко.
Кто-то приходил ко мне?
Это была женщина?
Всего лишь один раз.
Сразу после аварии.
Но так как она больше не вернулась,
мы не хотели вас огорчать.
Вы и там многое пережили...
Она была одной из тех,
кто работает на самолетах,
они показывают руками.
– Стюардесса.
-Да, точно...
– Стюардесса. Она ждала.
– Чего она ждала?
Ждала.
– Ребенка.
-Да.
Беременная стюардесса?
Да.
Неужели?
Идите сюда. Идите
сюда, я вас поздравляю.
Но я не знаю, где она.
– Как тебе Маркос?
-Ужасно.
Ты не помнишь?
Так зовут дядю твоего отца.
Взломщик. Его до сих пор ищут.
Ладно.
Антони!
Какой ужас. Нет, Антони.
Как богач какой-то.
А почему не Томас?
Это тот, кто сделал тебя женщиной.
И что?
Это не так уж мало.
А Рауль?
Рауль?
Это старческое имя.
Мы ищем имя для ребенка, Рауль.
Кто такой Рауль?
Один сеньор. Я тебе
не рассказывала?
Нет. За него ты тоже
собираешься замуж?
Конечно. В медовый
месяц я поеду в Клуб Мэд.
Нет, в Бразилию,
чтобы не повторяться.
Мы найдем какое-нибудь агентство.
Его дети приедут домой,
ты тоже можешь приехать.
Ты ведь знаешь, на
что способна твоя мать.
А тебе не страшно?
Начинать заново,
начинать знакомиться,
а потом опять все
пойдет под откос.
– Нет.
– Как это нет?
– Нет.
– Как это нет?
Мы взрослые женщины.
Что такое?
Случилось чудо? Или
это ребенок из пробирки?
– Что это?
– Нет.
Это произошло на
диване, на этом диване.
Один парень, однажды ночью.
Это не отец. Нет, это не отец.
Оставьте! Что вы делаете?
А для чего тогда мы?
Выходите...
И одевайтесь тепло,
потому что еще холодно.
Если бы меня кто-нибудь спросил,
я бы вас никогда не выписала.
У вас в семье у
кого-нибудь есть глаукома?
Не знаю.
Глазное давление?
На сколько я знаю, нет.
Почему бы вам не обследоваться?
Это пустяк, который
случается у многих.
– Спасибо.
– Спасибо.
Фармацевт?
– Что? Я?
-Да.
– Нет, нет. Я офтальмолог.
– Офтальмолог?
Да.
Нет. У вас лицо как у фармацевта.
Это точно.
Почему это у меня такое лицо?
Это просто воображение.
Если посмотреть, на ваше
лицо, можно подумать,
что вы фармацевт, а
может быть и офтальмолог.
А может быть вы приехали по
работе, или просто путешествуете,
Я приехал от отчаяния.
От отчаяния. Хорошее место,
чтобы приезжать сюда от отчаяния.
Может, кроме