человека, а у собаки".
Конечно, глаз сразу прошел.
Жалко, собака от стыда
подохла... Жалко!
Сегодня праздник!
Последний, самый младший - чернявый -
дядька женится,
и по этому случаю - куда денешься -
дед и бабка сидят рядом.
Деда, а деда, чего ты ему денег не дал?
- Кто похлебку пересолил?
- Вы ее варили!
Каждый толчется у огня!
Оттого и солоно!
Смотри... слеза!
Мама! Вечно так - когда все прекрасно,
обязательно кто-нибудь
даст подзатыльник.
Что стряслось-то? - "Что стряслось!.."
Умер я - вот что стряслось.
Вот бы можно было всю жизнь
быть мертвым, тогда бы вы узнали!
Что, жалко? А чего тогда деретесь!
"Вот вырасту и растопчу тебя, как пиявку!"
Так я подумал и сказал:
"Вот увидишь, вырасту и растопчу
тебя, как пиявку."
Сейчас наподдам.
Наподдашь?! А если я опять умру?
Тогда будешь знать, как наподдавать!
Давай поешь.
Твой-то малой да страшный дядька
женится, вот тебя и забыли.
А знаешь, у меня новая тетя, -
такая белая, такая красивая.
Ешь тут, не то во дворе тебя
затопчут, а то и зарежут.
Меня мама тоже чуть не убила.
На свадьбе режут, убивают
и едят. Поняла?
Видишь... народ встал - видно, наелись.
Вот бы каждый день - свадьба, а?
Да, но тогда как ты будешь пастись?
Ладно, сам знаю, свадьба
не может пастись.
Представляешь, а если
свадьба будет пастись...
Бабка Слава опять что-то украла.
Этот гроб для нее - большая ценность.
Она прячет туда деньги, сахар, ракию.
Говорят, раньше на этом самом гробу,
когда дед приходил с очередной войны...
Господи, детей-то... Кто их растить будет,
этих детей? Что я с ними делать стану...
Чтоб ему пусто было! Бог бы его наказал!
- Двадцать один, двадцать два...
Чего?
Что говоришь-то?
Нет, ты глянь на него...
А-ля-ля... Хватит вам ля-ля! Расходитесь
по домам, нет больше войны!
Ступайте домой, к детям!
Так-то война и кончилась,
чему мы много дивились.
Грозная да боевая,
Первая мировая, мировая она европейская.
Много в ней мертвыми пало,
мертвыми да увечными
на тех-то полях сражений,
целых семь лет воевали.
То-то тут радость настала: целуются,
обнимаются да по домам отправляются -
слезы вытереть детям да женам,
да с ними и повидаться.
У, чтоб тебе...
Чертенок проклятый, муку рассыпал!
Иди отсюда. Тебя только
не хватало на мою голову!
Я не на твоей голове,
я у печи на голове.
Ты меня ненавидишь,
и я тебя ненавижу.
Отпусти, неслух!
Чего хлеб крадешь, а?
Иди отсюда, гаденыш.
Бандитка!
Если помрет и если он плохой,
пускай станет черной птицей.
Если он плохой и его застрелят, пускай
превратится в двух черных птиц.
Одна и две - стало три.
Чудное дело, убили человека,
а никто не плачет. Надо же!
Да и бабка смеется... чудно!
А может быть, это убийство случилось
в другой раз, на другой свадьбе?
Я, кажется, что-то перепутал,
да-да, наверное, наверное...
...и так мне хочется, чтобы эти
песни не смолкали и эти люди
все так же вечно целовали бы
друг другу руки,
а тетя чтобы была невестой
в красивых цветах и монистах.
Стояна берут в солдаты, на турецкую ту
границу, на тот да на фронт сражений.
Ведь жена у него молодая, жалко ее
оставить, с собою брать еще жальче.
С собою брать еще жальче...
- Моне, спишь?
- Нет, войну разглядываю.
Ну, будем здоровы! Живы и здоровы!
Эй, мужик, будем здоровы! Будь
жив-здоров и вырасти большой, как я!
- Выпей немножко.
- Не хочу.
А ну, поглядим, мужик ты или нет.
Ты на свадьбе... Будем здоровы!
Возьми выпей да спой свадьбе песню.
Чокнемся!
- А ну поглядим! До дна? Молодец!
- В кого это малой пошел?
- Почем я знаю?!
Смейтесь, смейтесь. Раз я мужик,
тогда слушайте внимательно. Раз, два...
Заплакала мать арестанта у тюрьмы
центральной Софийской.
И плачет, и причитает:
"Выйди, сынок мой Димитрий!"
Что же вы не смеетесь!
Слышит она сына голос из-за стены да
из-за толстой: "Нельзя мне отсюда выйти,
тюремный начальник
посадил меня в карцер!"
Я смутился и был горд.