Принес, принес.
Пусть покажет.
Принеси чуток, я тебе говорю.
Рожа барыжная.
Герасим готовил раствор,
я сидел и дрожал от нетерпения
и полноты ощущений,
как моральных, так и физических.
"Вот он, вот миг вожделенный,
вот оно, счастье,
вот он, конец страданий,
убежище странникам ночи,
притин мученикам совести,
венец блаженства, час пик", -
бормотал я про себя всякий вздор,
казавшийся мне тогда
сокровеннейшей поэзией.
Впрочем, хоть мое счастье
и было круглым, как луна,
его лик омрачала
маленькая щербинка.
Рези внизу живота
усугублялись пропорционально
блаженству духа.
Эта низкая нужда
была столь же острой,
как мое высокое алкание.
Гера.
Я хочу в сортир.
Сейчас расхочешь,
Ну иди, если этой сучки
кусачей Вальки не боишься,
или что я тебе третьяки замучу.
Константин, бросай это дело.
Ты же не такой.
Меня будто током
ударили эти слова,
и я словно впервые увидел
человека, который их произнес.
- Гера, мусора.
- Спокуха, Пик.
Киска, сразу не открывай,
спроси кто.
Ты чего здесь
раскомандовался, козел?
Кто ты здесь такой?
Кто там?
Деньги принес?
Тогда иди, воруй!
Что?
Какие часы?
Засунь их себе в жопу.
Нет, я сказала.
Нет его,
и пошел он вместе с тобой...
Ее тоже нет.
Всё.
Умница, киска.
Колоться будешь?
Пошел ты знаешь куда!
Скотина!
Ну, чего, Пиксель-Шмиксель, братан.
Защищайся.
Не знаю, как,
то ли по ухмылке Герасима,
то ли еще по чему,
но я сразу понял,
что стучался никто иной,
как Чукча.
Вечером того же дня
я встретил Чукчу.
Чукча помирал.
Вид его страданий,
аналогичных тем,
от которых я был сегодня
чудесным образом избавлен,
не причинил мне боли,
но напротив, подчеркивал
мое собственное блаженство,
делал его более ощутимым,
весомым и глубоким.
Чукча, не переставая, стонал
и всматривался в котлы
через каждые 15 секунд.
Он говорил, что Мулла обещал
принести ему лекарство.
И вот его уже не было два часа.
Мулла, сука!
Что ж ты со мной делаешь?
Пик!
А ты где, говоришь, шпиганулся?
Я хоть и был весь в паутине,
но хорошо помнил,
что Герасима сдавать нельзя.
А я разве сказал?
Погарцуй, погарцуй!
Да какая тебе разница где?
Именно что никакой.
Просто я хотел посмотреть,
как ты понты колотить будешь.
Мулла, ну козел!
Потерпи, братишка,
сейчас Мулла прикондёхает.
Тебя только за смертью посылать.
Да иди воруй!
Я тебе чё, обязан, что ли?
Бля...
Бля...
Дома, дома.
Какой там дома?
Жжет, Мулла, сволочь!
Сам ты сволочь,
это димедрол жжет.
Какой димедрол?
Смотри, шишка надулась!
Выходи, выходи.
На, посвети.
Дома был.
Давай другую корявку.
С добрым утром, Чукча.
Погаси свет, не пались.
Зажги зажигалку еще раз.
Ну, как?
Вода.
Ну, ты и животное!
Не, ты слышал, Пик, вода.
Матерью заклянись, что вода.
Тише.
Ребята, шли бы вы домой.
Здесь все-таки детский сад,
здесь детки маленькие
утром и днем.
А мы, может,
тоже детки маленькие.
Ночная смена.
Слышь, старый,
канай давай в свою сторожку,
мы тебе не мешаем.
И на том спасибо.
Уходим, отец, уходим.
Прости нас.
- Пошли.
- Куда мы сейчас пойдем?
Куда мы ломимся?
Прикинь, сколько окон.
И везде люди живут.
Это туфта.
Ты прикинь, сколько там филок,
если их все в кучу собрать.
Вот ты мне скажи, Пик,
зачем им деньги,
если они не кайфуют?
Ну, бросил я воровать,
устроился на работу куражную.
Деньги как из рога
изобилия на меня посыпались.
А что с ними делать,
если я не колюсь?
Не знаю.
Может быть, построить дом,
посадить дерево,
сына родить и воспитать.
Да ладно, не чеши.
Это в любой книге можно прочитать.
Я тебя по-пацановски спрашиваю.
Вот возьми любого
семьянина примерного,
вмажь его по-хозяйски,
чтобы аж из тапочек выпрыгнул.
Тут его распримерная
жизнь и кончится.
Хату под залог отдаст,
дерево на спички спилит,
сына воровать пошлет.
Почему это так?
Я думаю, они как бы слепые,
потому что кайфа не знают.
Это ты, Чукча,
туфту какую-то гонишь.
Все, значит, слепые,
один ты зрячий.
А почему бы и нет?
Отцов этих святых
тоже один на миллион,