Христос вообще
в единственном экземпляре.
Ширево, может, тоже
источник святой, вода живая.
Кто раз попробует, всё и забывает.
А может не живая, а мертвая.
Мак тоже Мать-Земля дает,
значит не мертвая.
Что это были за дела?
Что случилось, Чукча?
Не пугай, и так страшно.
Да птица какая-то
чуть в рожу не вцепилась.
Что это было, Пик?
Знамение.
Какое, на фиг, знамение?
Божье.
Колоться надо бросать.
Пик, не гони.
Это, наверное, ласточка пролетела.
Ласточки разве ночью летают?
Это, наверно,
летучая мышь или сова была.
Пойдем отсюда, куда посветлее.
Меня странно тронула Чукчина
осведомленность о ласточках,
потому что вряд ли
он до той ночи смотрел в небо.
Тогда ни я, ни Мулла,
ни Чукча не знали,
что ласточки,
предчувствуя раннюю осень,
уже улетели в теплые страны,
недоступные зимам.
Здравствуй, добрый человек.
Здравствуйте, батюшка.
Ты зачем пришел?
Молиться не могу.
Может, портфель мешает?
Галка!
Так и знала, что ночью припрется.
Да иду, иду.
Расстучалась.
Чего сидим?
Бабку принесите сюда.
- Сюда?
- Сюда. А куда еще?
Аккуратно.
Алё? Здоров.
Как дела?
Короче, Кузен рассчитался.
Да, нормально всё.
Вернуть долг Хали-Гали
мне не довелось.
Мне позвонил Мулла.
Он рассказал, что ночью
к Хали-Гали ворвались неизвестные,
задушили Герасима и Вальку,
забрали всю аптеку,
деньги и золото.
От Муллы я узнал,
что у них в доме была еще старуха,
Валькина и Галкина мать.
Она уже лет 10 лежала в параличе
в маленькой комнатке
в глубине квартиры,
куда никто,
кроме сестер, не заходил.
Под ее матрасом
они и держали добро.
Налетчики ее не тронули,
просто перенесли ее в зал,
где лежали трупы Герасима и Вальки.
Про Галку, сказал Мулла,
ничего не известно,
но говорят, что это наверняка навел
Кузен, проигравшись в зоне.
И уже после того, как попрощался,
добавил так, между прочим,
что Чукча повесился.