Всё это — бред…
Ну, что же?
Раскрыты двери.
Слуги пьяным храпом
Над долгом издеваются своим.
Не будем это дело продолжать.
Твоя надежда
Была пьяна и выспалась теперь?
И, бледная, зелёная, глядит
На прежнюю решимость?
С этих пор
Я о любви твоей того же мненья.
Боишься ты на деле храбрым быть,
Каким желаешь?
Дерзну на всё, что смеет человек,
Кто смеет больше — зверь.
Какой же зверь
Тебя толкал поведать мне твой план?
Дерзнув на это, был ты человеком,
И, большим став, чем был, ты стал бы мужем
И больше человеком.
Кормила грудью я,
И знаю я, как сладостно любить
Сосущее дитя,
когда оно
Смеётся мне в лицо, но мой сосец
Я вырвала бы из беззубых десен
И размозжила б череп, если б я
Клялась, как ты.
А если не удастся?
Удастся!
Лишь отвагу напряги,
Удастся всё.
О ты,
Незыблемо стоящая земля!
Не слышь моих шагов,
чтоб сами камни
Не закричали мне: «Куда идёшь?»
Иду, свершилось, колокол зовёт.
Не слышь, Дункан,— то похоронный звон:
В рай или в ад тебя торопит он.
Что опьянило их,— дало мне смелость,
Что потушило их,— меня зажгло.
.
То сова,
зловещий сторож, мрачно
Желает доброй ночи.
Он — уж там.
Кто там? Эй!
Беда!
Я вся дрожу: они проснулись,
А ничего не сделано.
Попытка,
А не деянье нас погубит…
.
Я положила их кинжалы; он
Найти их должен.
Мой муж!
Я кончил всё — ты не слыхала шума?
Сова визжала, и трещал сверчок.
— Ты говорил?— Когда?
— Теперь.
— За дверью?— Да.
— Чу!
Какой плачевный вид!
Как это глупо! Где плачевный вид?
Один захохотал во сне; другой
Вскричал: «Убийство!» —
и проснулись. Я
Стоял и слушал.
Помолившись, вновь
Они уснули.
Да, там двое спят.
Один вскричал: «Умилосердись, Боже!»
Другой — «аминь»,
как будто бы меня
Увидели с руками палача,
Внушающего страх: а я не мог
Сказать «аминь», когда они сказали:
«Умилосердись, Боже!»
Перестань.
Зачем не мог я произнесть «аминь»?
Я больше всех нуждался в милосердье —
«Аминь» же замер в глотке.
Этих дел
Не представляют так,
иначе можно
С ума сойти.
Когда бы часом раньше умер я,
Я прожил бы блаженно:
с этих пор
Всё в мире обесценено, всё вздор,
Игра — ни славы нет, ни милости;
Вино иссякло жизни, лишь осадком
Похвастать может бочка.
Пойди, возьми воды
И смой с руки кровавую улику.
Зачем кинжалы ты принёс сюда?
Их место там:
пойди и спящих слуг
Запачкай кровью.
Нет, я не пойду.
О том, что сделал я, мне страшно думать —
Опять взглянуть на это не дерзну.
Безвольный!
Дай же мне кинжалы.
Спящий
И мёртвый — лишь картины.
Только дети
Пред чёртом намалёванным дрожат.
Коль он кровоточит, я лица слуг
Вином кровавым вызолочу так,
Что их сочтут виновными.
Стучат!
О, что со мной, что каждый звук меня
Приводит в дрожь?
А что за руки?
Они глаза мне вырвут!..
Нет, весь великий океан Нептуна
Не смоет эту кровь с моей руки!
Скорей побагровеют волны моря,
Зардеет зелень их.
Моя рука
Красна, как и твоя,
но я стыжусь,
Что сердце у меня так бело.
Скорее в нашу спальню.
Немножечко воды, и чисты мы,
И как легко тогда!
Чу! Стучат!
Поди, надень
Ночной халат, чтоб, если нас увидят,
Не приняли за бдящих.
Знать об этом деле!..
Нет, лучше бы не знать себя.
Буди
Дункана, стук! О, если бы ты мог!
Кто там?
Стук, стук! Ни минуты покоя!
Стук, стук, стук!
Дорогу Макдуффу!
Должно быть, друг, ты поздно лёг
в постель, что поздно так встаёшь?
Ей-богу, сударь, пображничали мы
до вторых петухов.
Встал твой господин?
Макдуфф!
Сэр, с добрым утром!
С добрым утром, лорды.
Король уж встал с постели?
Ещё нет.
Он мне велел будить его чем свет:
Едва я не проспал.
Дверь там.
Беру я смелость разбудить.
Государь
Сегодня едет?
Да, он так назначил.
Ночь бурная была: там, где мы спали,
Вихрь трубы поломал, как говорят,
Рыданья раздавались, вопли смерти
По воздуху,
пророчествуя грозно
Ужасные событья, мятежи,
На горе нашим дням;
ночная птица
Всю ночь кричала, долгую, как жизнь,
И, говорят, земля как в лихорадке
Тряслася.
Да, ночь бурная была…
Подлое убийство!
Что вы