Либеральная ваша перестроечная
демагогия вполне преуспела
и довольно далеко забрела.
Ты не дурак, я надеюсь,
и не вздумаешь им хоть
в чем-нибудь верить...
ты только взгляни на их
самодовольные физиономии.
Когда они в своих шляпах топчутся
на своем нелепом мавзолее
и машут руками своей
глупой черни,
привычно демонстрирующей им
свою покорную глупость.
Ничтожество и глупость
на все времена.
Ты и я, Дмитрий,
мы в мире абсолютно одиноки.
Нас, Лобановых на белом свете
всего двое осталось.
Ты последний.
На тебе ответственность перед
старинным дворянским родом.
Горько и страшно жить
без Родины.
Но еще горше и страшнее
прожить жизнь с дураками
под их дурацким законам.
Без совести и правды,
только в совести и правде
твое будущее
и я хочу, чтобы оно у тебя было.
Отвечай немедленно.
Я стар. Храни тебя господь.
Твой дед Виталий.
Канн, 7 апреля,
год 1989.
Здрасьте.
А я живу вон в том окне.
Честно говоря, пока тебя не было,
я сюда влезала, по телефону звонила.
Ой, откуда такая прелесть?
Матери. Для отдыха.
Это твое счастье,
что ты нарвался на меня.
Я практически ангел.
Ангел, вот увидишь.
Вот представь себе, если б
тебе попался какой-нибудь
бандюга, ворюга или угон.
На 70-летие советской власти
амнистия была, слышал?
Сейчас рта открывать нельзя,
сразу плюнут.
А у тебя вон сколько добра -
и без охраны.
Восемь сбоку, ваших нет.
Видик под мышку и в комок.
– Это не видик, это телик.
А теперь сосредоточься.
Готово?
Можно ли будет пройти
через твою комнату
одному человеку?
Просто пройти и назад.
Человек очень хороший,
под мою ответственность.
Или родители забазлают?
– А у меня нет родителей.
А куда подевались?
Обыкновенно. Мать умерла
год назад.
– А чего очки надел?
– не знаю, что-то глаза слепит.
Вова? Вовочка, Волошечка,
Волоша.
Что ты мелешь? Какие лагеря,
какая ссылка?
Лето, солнце.
А вот и хозяин телефона пришел.
Обалденный малый. Чудная,
открытая русская душа.
Неформал, последнюю рубашку
отдаст.
А я буду его ангелом-хранителем.
Я ведь ангел, Вова, ну скажи.
Ты прям сейчас можешь?
В центре.
Какой здесь адрес?
– Адрес?
Переулок Воеводина,
дом 2, дробь 2.
Переулок Воеводина,
дом 2, дробь 2,
второй этаж, вторая квартира.
Код есть?
Нет, нас всех сносить
собираются.
Два звонка,
один – это к Толику.
– на фоно играешь?
– нет. – Сейчас будешь.
Так, давай-ка ручки сюда,
вот так.
Ах, черная роза – эмблема печали
Ах, красная роза – эмблема любви
про черную розу нам черти кричали
про красную розу поют соловьи.
Другой музыки у тебя нет?
Вон, пожалуйста.
Ух ты!
А почему наушников двое?
Дед их из Франции прислал, чтобы мы
с матерью одновременно слушали,
а мать вот...
– Он у тебя из дипов?
– Чего?
– Из дипломатов, говорю?
Нет, из белогвардейцев,
долгожитель.
Буржуй?
Почему, филолог, окончил
петербургский университет.
Врубай!
– А – это кто?
– Мать.
А на голове у нее что?
Шапка такая, со страусовыми
перьями, хочешь покажу?
– Давай.
– Она когда-то в опере пела, Эвридику.
Говорят, когда-то гениально начинала
потом простудилась, голос пропал.
Но не петь она не могла.
Сначала пела в кинотеатре,
потом в кинотеатре петь перестала,
пела в клубе «Шинник».
– А можно померить?
– Давай.
– А отец?
– А отец был ее «сыр».
Как «сыр»?
Дай я веер достану.
– ну, «сыр» – «сырихи». Не слыхала?
– Какие-то олдовые у тебя дела.
Браво кричат, у подъездов ждут,
письма пишут...
Она сначала не прорюхала,
что фазер – «сыр»,
она думала, что он от нездешней
любви кричит.
А он оказался натуральный
стебанутый «сыр».
У нее голос пропал,
он ее сразу бросил.
Я даже фамилию его не знаю,
мать свою дала.
От него под кроватью аккордеон
остался.
Слушай, а ты чем-то на мать
похожа.
– Тебе сколько лет?
– 15, скоро 16.
– Указник.
– не понял.
Указ такой есть.
До достижения 18-летнего возраста
биологическое сожительство
между мужской и женской особью
строго-настрого запрещается.
Начальству это кажется гарантией
социалистической