попадается
такой друг, как я?
Ты же не знаешь, как я обожаю солдат.
Я тоже мог бы быть солдатом,
если не упал бы на голову
в день совета забастовщиков.
- Может, все-таки отстанешь от меня?
- Ты что, тоже грубиян?
Нет, я же уже сказал - хочу, чтобы
меня оставили в покое.
Я все понял.
Ну и прилипучий же ты.
- Твоя собака?
- Нет.
Так ты ищешь спокойный уголок?
Могу помочь.
- Нет, вряд ли, у меня нет денег.
- Неважно, я тебя отведу к Панаме.
- К Панаме? Что это?
- Памама?
Самый тихий уголок на всем побережье.
Лучшего просто не найти.
Несколько досок,
дверь и сверху крыша.
Знаешь, о чем я мечтаю?
Если будешь мечтать на ходу,
расшибешь себе нос.
Ничего.
Смотри-ка, пришли.
Видишь огонек?
А мечтаю я поспать на настоящих белых
простынях,
чтобы на одной лежать, а другой
накрываться.
А твоему псу с нами нельзя.
Я же тебе сказал, он не мой.
Ну, ты, отвали.
У меня нет собаки, ничего нет.
- Не любишь собак.
- Ты любишь кобелей?
Ну что, еще не нашел?
Нет еще.
- Кто там?
- Карвитель.
Откройте, я не один.
Входите.
Добрый вечер.
Пить будете?
Нет, я хочу отдохнуть.
Даже если бы и хотел выпить,
мне нечем платить.
Ничего, здесь ты у себя дома.
Хочу тебя предупредить,
не пытайся испортить мне настроение
рассказами о тумане,
несчастьях и неприятностях.
Здесь нет тумана.
Погода всегда прекрасная.
Ну что, поговорим по душам?
Не стоит так возбуждаться.
Я не охоч до разговоров.
А я что болтлив?
Нет, тоже немногословен.
Что ты об этом думаешь?
Это настоящая?
Я ее купил там, в Панаме
в тысяча девятьсот шестом году.
Ах, Панама.
Разделенная надвое Америка.
Пересекаешь ее на корабле, сидишь
где-то там, внизу, а на самом верху
обезьяны, совершенно голубые
обезьяны.
Чудеса.
Устал?
Немного.
Ты меня извини.
Устал ты или нет,
меня это не касается.
Обычно я никогда и никому
не задаю вопросов.
В этом нет ничего плохого, старина.
Ну-ка, оставь ее, дубина.
Один раз ты уже допился.
Панама, тысяча девятьсот шестой год.
Тридцать два года с бутылкой.
Эй, ты, вшивый,
не хотел бы отправить вот это.
Я, когда хочу пить... А, плевать.
Единственное, чего я хотел...
Знаю, знаю, спать в белоснежных
простынях.
Привет, Панама.
Привет, Мишель.
Сегодня у тебя народ?
Да, и к тому же отличный.
О, народ всегда остается народом.
Скорее всего, мрачный,
а то и преступный.
Есть и красивые вещи.
Так нарисуйте же эту красоту.
Нарисовать я пытался.
Рисовал цветы, молодых женщин, детей.
Для меня это было изображением
преступления
со всем его внутренним содержанием.
Я даже в цветке розы увижу
преступление.
Это называется живопись ножом.
Нет ничего проще,
чем нарисовать дерево,
но когда я его изображаю, всем
становится не по себе.
Это потому что... что-то скрывается
за этим деревом.
Помимо своей воли я изображаю вещи,
скрывающиеся за другими вещами.
Гляжу на пловца и уже вижу в нем
утопленника.
Это что, натюрморт называется?
Да заткнись же ты, дубина.
Дубина не он, скорее я дурак.
Надо быть дураком, чтобы жить вот
так, в вечном недомогании и тревоге.
Вы не находите?
Я нахожу, что вас сложно понять.
Да-да,
все скоро устроится.
Я завершил свой круг, он замкнулся.
Все еще подумываете о самоубийстве?
Одни люди ходят на рыбалку, на охоту,
на войну.
Другие мечтают о преступлении
на почве страсти.
А некоторые кончают с собой.
Или убивают кого-нибудь.
- Такова жизнь.
- Да.
Вот, например, ты пьешь.
Пьешь, потому что тебя что-то гнетет.
Я?
Да я пью, чтобы промочить глотку!
А вы, я уверен...
- Если бы я написал ваш портрет...
- Хватит. Оставьте меня в покое.
Я изобразил бы вас с руками
в карманах, идущим в туманной ночи.
Черт, хватит, хватит!
Тараторите тут без умолку,
а я должен выслушивать.
Ваша трепатня у меня поперек горла.
- Вы что, тоже выпили?
- Помолчи-ка. Ты ничего не знаешь.
Думаешь, если мне плевать,
значит, я выпил, да?
Тупица. Так вот, я не пил.
Но я не пил всего-то два дня.
Смешно, да?
- Ты участвовал в колониальной войне?
- Тебе-то какое