будут
проводить опознание.
Мы хотели бы,
чтобы вы прошли туда.
Там очень плохо пахнет,
приготовьтесь.
Есть комната
со следами стрельбы.
Я вас прошу
не фотографировать там,
потому что она еще
не освобождена.
Что доказывают
следы стрельбы?
Что расстреливали
здесь.
Они говорят, что будут
считать головы...
Антрополог собирает
и сортирует кости.
Который час?
Да, ясно.
- У вас есть маска?
- Не нужна.
Жутковато.
- Нормально? - Да, спасибо.
- Не торопитесь.
Я пришла в журналистику
случайно.
Выбирая эту профессию,
я думала:
"Я собираюсь развлечься!
Военный корреспондент -
это круто!
Путешествовать, смотреть на мир,
быть в центре событий..."
Эх, мальчики...
Но потом
некоторые твои сюжеты
заставляют тебя
задуматься:
"Что я делаю,
и зачем я это делаю?"
И они наглядно показывают,
насколько все это
серьезно и важно.
И от того,
как ты преподнесешь
событие,
зависит, как мир
на это посмотрит.
Поэтому нужно делать
это хорошо!
Я в этом убеждена.
И все равно, до сих пор
люди сомневаются,
даже, когда они видят
братские могилы...
Даже там они
продолжают сомневаться.
Кто-то только что
бросил цветы!
Там, за тобой!
Я сказал им:
"Мой брат - глухонемой!"
Но они скинули его
с грузовика,
отобрали деньги,
и убили его.
Моему другому брату
они отрезали руки
ножом для хлеба.
У моего дяди они хотели
вырвать из рук сына.
Но он не отпустил.
Тогда они выстрелили
ему в голову,
и ребенок
упал на землю.
Мне они дали
две минуты,
и приставили
к горлу автомат.
Они хотели денег.
На войне
обычные правила
поведения
не работают.
В "нормальной" жизни
нельзя даже представить,
что входишь в дом,
где семья оплакивает
близкого человека,
и делаешь там целую серию
фотографий.
Это абсолютно немыслимо.
Эти фотографии
не были бы сделаны,
если бы люди
не приняли меня.
Просто невозможно
фотографировать такие
моменты
без соучастия
этих людей.
Без их желания
принимать меня,
и согласия на то, чтобы
я был там, с ними.
Они понимают,
что иностранец с камерой
покажет миру,
что выпало на их долю.
Даст им голос,
которого у них не было.
Они знают,
что они - жертвы
какой-то несправедливости,
пустого насилия.
И позволяя мне
фотографировать их,
они обращаются с призывом
ко всему миру,
к нашему чувству
добра и зла.
Я стараюсь приблизится
к ним тактично,
чтобы они увидели,
что я уважаю их,
и уважаю их ситуацию.
Я стараюсь
быть незаметным,
говорить тихо.
Я хочу, чтобы они
были искренни,
и я стараюсь быть
искренним сам.
И я хочу,
чтобы они это чувствовали.
И они это
действительно чувствуют!
Для этого
не нужно много слов.
Есть военные фотографы,
которые,
чтобы преодолеть ужас
увиденного и пережитого,
и от чего они
пытаются убежать,
... как, например, во Вьетнаме...
идут вместе с солдатами
в бордель,
или в бар,
пить с ними виски...
Другие становятся циниками.
Джим - удивительно
нециничный человек.
И этим он
особенно поражает,
потому что мало кто видел
столько страдания и боли.
Он отшельник,
потому что
его опыт
отделяет его
даже от коллег,
и от остальных людей.
Он стал
другим человеком,
прожив эти 25 лет.
Самое непостижимое
из того,
что мне довелось пережить,
было в Руанде.
Мы не знаем точно
сколько было погибших.
Считается, что
от полумиллиона до миллиона.
Убиты первобытным оружием:
палками, камнями, мачете,
в рукопашной схватке.
Я был свидетелем резни,
и не представляю,
как люди
могут творить такие вещи.
Откуда им приходит этот страх,
эта ненависть?
Это за пределами
моего понимания.
Очень тяжело
переживать об этом.
Когда Хуту были
побеждены,
сотнями, тысячами
они бежали
в соседние
Танзанию и Заир.
Началась эпидемия холеры
в лагере беженцев
в Гоме.
Десятки тысяч умерли.
И я понял,
что многие,
кого я здесь фотографировал,
могли участвовать в бойне
несколько недель назад.
У меня было чувство,
что я лечу прямо в ад.
Пока мы говорили
об этом ужасе,
чтобы постичь то,
что мы видели,
этот ад,
горы