Натали, или
вы этого не заметили?
Я весь вечер замечала,
но немного другое.
Вы никогда не отвечаете на мои вопросы.
– Я же говорил – меня невозможно удержать на работе.
– Нет, Харт, на вопрос о любви.
Я это проходил.
Тогда вы знаете, что потерю любимого можно
почувствовать, только когда забываешь о ней.
И это я тоже проходил.
У нас, по-видимому, много общего.
Как вы думаете?
Посмотрите на эту картину.
И на те.
Из всех работ, принадлежащих моему мужу,
эти – мои любимые.
– Они вам нравятся?
– Конечно.
Почему «конечно»?
Мне было 12 лет, когда я
впервые увидел Сезанна.
Я был с отцом.
Холодный пот прошиб меня тогда.
Как от малярии.
Понимаю. И в этот момент вы осознали,
что вы должны стать художником?
Не-а.
Похоже, я заболел воспалением легких.
Я провел четыре недели в постели,
и перелопатил все, что было в моей голове.
Так я начал рисовать.
В этом был рок Сезанна.
Тогда вы могли бы его скопировать?
Только не я.
Я уже говорил об этом Валентэн.
Бросьте, Харт.
Это же не так, если бы я вас попросила
совершить убийство или вымогательство.
Неужели вы не хотите оказать мне услугу,
исходя из простого благоразумия?
Какого благоразумия?
Которое называется – жизнь.
Жизнь всегда преподносит нам наилучшие
возможности такими неизведанными путями…
... что большинство из нас оказываются слишком
заняты поиском лучшей доли, чтобы это заметить.
Мой муж – такой.
Сезанн – самый сложный.
Есть только несколько приличных
копий его работ.
Его линии живут своей собственной жизнью.
– И он никогда не был искушен.
– Чем?
Обманом.
Полагаю, что время, необходимой краскам,
чтобы высохнуть – наша главная проблема.
Нет никаких проблем, Натали,
только возможности.
Видите ли, и Сезанн, и Модильяни
писали прямо по холсту.
Они разбавляли краски скипидаром.
Так картина высыхает быстрее.
– Пара недель, самое большее.
– Хорошо. Используйте ту же технику.
Мне не нужно быть в Нью-Йорке еще месяц.
Столько времени нужно
для возбуждения дела о разводе.
Вы знаете, как я намереваюсь поступить,
когда я приеду в Нью-Йорк?
Я пожертвую подлинники
музею.
Полагаю, Натали, что я пропустил ту часть,
в которой бы я завил, что меня это интересует.
Харт, вас это интересует.
Если вы кого-то или что-то любите,
вы должны сдаться, и вы это знаете.
Вы знаете, что вы можете сделать это, Харт.
Вы знаете, как вы талантливы.
И, думаю, я знаю, каким талантливым
вы можете быть.
Проявите себя, Харт?
Полагаю, что вы хотите
поговорить о вознаграждении?
– 750. Американскими.
– Недостаточно.
Хотите больше?
Эта работа...
... требует умения и страсти.
Гладких и нежных прикосновений.
Обычного умения недостаточно.
Вы были правы, когда говорили
о любовной преданности.
И потом...
... мы оба хотим полного удовлетворения.
Насколько больше?
Самую малость.
Я не хочу позволить вам этим
причинить мне боль, Харт.
Я больше никогда и никому не
позволю причинять мне боль.
Я не хочу причинять вам боль,
Натали.
– Как раз наоборот.
– Хорошо.
Этот вопрос доверия.
Доверия… Да.
Хорошо.
Харт!
– Здравствуй.
– Здравствуй, Лоретта.
Здравствуй, Бабетта.
Здравствуйте, мои маленькие хохотушки!
Привет, Харт.
Сегодня я тебе не нужна?
Лоретта.
Я и мечтать не смею, чтобы ты мне
позировала, потому что боюсь влюбиться.
Не так-то это и страшно.
Да нет – страшно.
Это всегда трагедия.
Ну да, ну да.
Бабушке моей расскажи.
Ты очень серьезен.
Скорее – очень раним.
Кто вообще этот художник – Харт?
Я тут подумала, Берти, может нам
уехать куда-то на выходные.
Может, в ту маленькую гостиницу в Мужэн.
Помнишь, в ту, где подают
замечательные десерты?
– Ты ни о чем не думаешь, кроме своих влечений.
– А о чем же еще должна я думать?
Кто он?
Похоже, что он очень увлечен тобой.
Увлечен мной?
Берти, он дал мне пощечину.
Он хочет тебя.
Ничего удивительного.
Нет, это больше...
Что может быть больше этого?
Думаю, ты права.
Если нельзя доверять собственной жене,
то кому еще доверять?
А вот и мы.
Мне не смешно!
Харт?