дикая боль,
обезвоживание, отсутствие пищи...
И, похоже, я собирался бороться дальше.
Никакой возможности, абсолютно никакой.
Это просто невозможно физически.
Я решил, что надо наметить цель,
куда двигаться.
Я глядел вокруг и думал -
"Так... если бы я добрался до той трещины
минут за 20..."
"Пожалуй, это реально".
Я добрался до туда за 18 минут и просто
истерически радовался.
Если бы я проделал этот путь за 22 или,
скажем, за 24 минуты - я бы разревелся.
И это стало навязчивым.
Я не знаю, почему делал это, думаю, я был под воздействием
грандиозности того, что со мной произошло,
и, хотя то, что предстояло сделать, было так огромно,
я уже не мог все бросить.
Я держался следов Саймона, и они
вели меня через холмы,
указывали путь обхода трещин и прочего.
Я думал, что пока я не приползу к
дыре с его телом на дне,
эти следы поведут меня по минному полю из трещин.
Громадные горы вокруг,
громады скальных стен.
Они заставляют чувствовать
себя ничтожным и уязвимым.
Охватывает чувство опасности.
Как будто кто-то играет с муравьем,
постоянно чиня преграды на его пути,
и, в конечном счете, просто
наступит на него.
Следы Саймона начали исчезать.
Они были моей путеводной нитью
в лабиринте ледника.
И снова меня начало охватывать отчаяние.
Я продолжал ползти по темноте,
идиотское занятие на леднике.
Но я боялся, что следы Саймона
исчезнут совсем.
С утра все следы замело. Был ясный солнечный день.
Начал я довольно рано,
Надо было постоянно вставать на одну ногу,
чтобы увидеть, куда идти дальше,
затем снова садиться и ползти дальше.
В одном месте было несколько громадных трещин,
и я заблудился в этом лабиринте.
внезапно я оказался в точке,
откуда был виден ледопад и скалы.
Возможно, это я поднял вопрос об уходе.
Частично, из-за того, что волновался за Саймона.
Было чувство, что лучше уехать так далеко,
насколько возможно от места трагедии.
Не хотелось уезжать так сразу,
я чувствовал, что мне надо пару дней,
чтобы собраться с мыслями.
И чтобы восстановить силы.
Я проводил много времени моя свое тело.
Так приятно было мыть волосы, лицо, побриться...
Чтобы...
смыть пережитое, смыть всё от
этой горы с моей кожи.
Я по-прежнему испытывал ужасную жажду, поскольку
снег совершенно её не утолял.
Невозможно съесть столько снега, чтобы
напитать организм.
И я видел скалы, я знал, какие они большие, и,
следовательно, мог оценить, насколько они далеки.
Тут я впервые подумал,
смогу ли одолеть это расстояние.
Я избавился от всего своего снаряжения.
Я знал, что не смогу лезть по тем скалам,
они были слишком круты и велики.
Но единственным выходом было попытаться.
Я знал, что придется много падать.
Я падал каждый раз,
это было как если бы я каждый раз
ломал ногу заново, я помню как
оглядывался на эти каких-то 20 метров,
и чувствовал, сколько жизни они
мне стоили. И боль...
Я могу быть безумно упрямым.
И я обычно люблю обдумывать все до мелочей.
Все те дни я практически не думал.
Я видел валун, и просто решал -
"Так, я доберусь до него за 20 минут".
Однажды решив преодолеть
очередной отрезок за 20 минут,
я старался изо всех сил уложиться.
Это хорошо помогало, особенно на середине отрезка,
когда боль завладевала всем моим существом,
когда мысль, что придется снова встать,
а потом снова упасть становилась просто невыносимой.
Я смотрел на намеченную цель и говорил себе -
"Я должен доползти туда"
И когда я залеживался после очередного падения,
я думал
"нет, надо подняться, осталось всего 10 минут!"
Холодный прагматик во мне говорил,
"ты должен делать то, то и то,
если хочешь попасть туда".
"Давай, шевелись, шевелись!"
"Так, встали, давай снова"
Просто ясная цель и настойчивость.
Она была как голос, или отдельная часть меня,
командующая, что надо делать.
Безжалостно,
не признавая того, что я мог
быть измотан и поломан.
Она была чуждой, безжалостной.
Эта часть меня твердила -
"Не отдыхать! Двигаться! Двигаться!",
другая же часть меня, МОЙ разум, просто