бунтарство дочери,
ее мятежность, ненависть,-
все это не имеет значения?
Конечно, вы можете сказать,
что я сама во всем виновата!
Никто не знает, что могут породить
злые помыслы в будущем.
Когда мы скрываем грехи, они отравляют
воздух, которым дышат другие.
С такими принципами и
дня прожить невозможно!
Я в это верю, мадам.
Я верю, что Бог поведал нам,
как жить среди людей,
среди добра и зла,
и мы просто не сможем выжить,
если откажемся от его уроков.
Умоляю, назовите мне
этот скрываемый грех?
Вы должны смириться.
Открыть Ему свое сердце.
Смириться? С чем?
Разве я не смирилась?
Если б я не смирялась,
то давно бы уже умерла.
Смириться!
Я слишком смирялась.
Мне надо было покончить с собой.
По-моему, это мало похоже на смирение.
А что еще? Я хожу к мессе.
Я чуть совсем не порвала с религией.
Во всяком случае, подумывала об этом.
Вы рискнули так обращаться с Богом?!
Я всегда жила в гармонии с Ним.
И умереть хотела бы смиренно.
Это уже невозможно.
Бог для меня уже ничего не значит.
Чего вы хотели добиться, вынудив меня
признаться в ненависти к нему?
Глупец!
Вы уже не ненавидите.
Теперь вы наконец-то с ним наедине.
Он и вы.
- Вы можете поклясться...
- С Богом не торгуются.
Вы должны довериться ему безоговорочно.
Но я могу вас заверить,
что нет царства живых
и нет царства мертвых.
Есть только царство Бога,
и мы в нем.
Знаете, о чем я
только что думала?
Возможно, мне не следует
вам этого говорить.
Я подумала вот что:
"Если есть в этом, или в другом мире
место, где нет Бога,
даже если там придется умирать в муках
каждую секунду, вечно,
я бы туда перенесла м... моего сына,
и сказала бы Богу:
"Сделай худшее, на что ты способен,
и уничтожь нас!"
Это чудовищно?
Что значит - нет?
Потому что мне тоже...
иногда приходит такое в голову...
Образ доктора Делбена встал передо мной.
Его взгляд, измученный, неподвижный.
Взгляд, который я боялся прочитать.
Если бы наш Господь был богом
язычников или философов,
и обитель его была бы
в самых горних вершинах неба,
наши страдания рано или поздно
совлекли бы его, и он снизошел на землю.
Но наш Бог не ждал часа переполнения чаши.
Вы можете грозить ему кулаком,
плевать в лицо,
хлестать бичами,
наконец, пригвоздить его к кресту.
Какая разница?
- Это уже было!
- Что я должна ему сказать?
Скажите:
Да приидет царствие твое.
Да приидет царствие твое...
Да будет воля твоя.
Я не могу.
У меня такое чувство, словно я
теряю его во второй раз.
Думайте лучше о царствии,
где вы будете вместе с ним.
Тогда пусть приидет оно!
Как же я ненавидела Бога,
если могла так оскорблять его!
Я могла умереть
с этой ненавистью в сердце.
Всего лишь час назад жизнь
казалась мне такой упорядоченной,
каждая мелочь занимала свое место.
Вы ничего не оставили.
Ничего!
Предоставьте все это Богу.
О! Вы не понимаете!
Напрасно вы считаете меня
уже сломленной!
Во мне еще есть гордость!..
Отдайте Ему свою гордыню,
всю до последней капли.
Отдайте ему все.
Какое безумие!
Простите меня.
Бог не палач.
Он хочет, чтобы мы были
милосердны к себе.
Что сделано, то сделано.
Я ничего не могу изменить.
Да будет мир с вами.
Вскоре я уехал, поскольку мне
необходимо было заехать в Домбаль.
Домой я вернулся очень поздно.
Кловис, старый садовник,
мне передал пакет от госпожи графини.
Я знал, что в нем.
Маленький медальон, уже пустой,
с разорванной цепочкой.
Там же было письмо.
"Месье кюре! Безысходные воспоминания
о моем ребенке
оторвали меня от мира.
Другой ребенок вывел меня
из этого одиночества.
Надеюсь, вы не обидитесь,
что я называю вас ребенком.
Вы - дитя! И да сохранит вас
Бог таким навсегда.
Я спрашиваю себя:
как вам это удалось?
Нет, скорее, я запретила себе
задаваться этим вопросом.
Все хорошо.
Я никогда не верила,
что смирение возможно,
да и не было смирением то,
что произошло со мной.
Я не смиренна.
Я - счастлива.
Я больше ничего не желаю.
Я должна