молиться!
Если ты не можешь молиться,-
просто повторяй слова молитвы!
Послушай, я не думаю,
что ошибаюсь в тебе.
Постарайся сам на это ответить.
Я много думал о нашем призвании.
Каждый из нас был призван,
но все по-разному.
Чтобы упростить ответ,
я пытаюсь найти каждому из нас
соответствующее место в Евангелиях.
Короче, я думаю,
или мне так кажется...
что если бы душа могла, то
протащила бы наше жалкое тело
через все препоны двух тысяч лет,
и вознесла бы к тому же месту, где...
В чем дело? Что с тобой?
Ты плачешь?
Я не заметил, что у меня покатились слезы.
Именно к оливковой роще на горе Елеонской
я всегда возвращался душой.
Это было и привычным, и естественным
устремлением моей души.
Никогда до сих пор я
не осознавал этого так ясно.
Вот так, внезапно, Господь явил мне славу свою
устами моего наставника:
ничто не может отлучить меня
от предназначенного мне места в вечности.
Я был неотделим от Моления о Чаше.
Не думал я, что ты такой ребенок.
Твои нервы на пределе, сын мой.
Ну, довольно об этом.
Не оставаться же нам здесь до вечера.
В конце концов, возможно, Бог для чего-то
удерживает тебя в твоей печали.
Испытания никогда не мешают
нам думать,
когда под вопросом благостность души.
О тебе ходят не очень хорошие слухи.
Это ерунда. Я знаю, насколько
злобны могут быть люди.
Но с графиней ты действительно
натворил глупостей. Сплошная мелодрама!
Я не понимаю.
Вся эта история с медальоном.
Медальоном?
Не глупи! Ничего сверхъестественного!
За вами наблюдали.
- Кто нас видел?
- Ее дочь.
Ты называешь это смирением?
Заставить мать сжечь волосики ее
умершего ребенка, единственную память о нем!
Это что-то вроде
ветхозаветных ужасов!
Да еще говорить о вечной разлуке!
Души не шантажируют, сын мой.
Вы представляете то, что случилось, так.
Я вижу все по-другому.
Хотя по сути все это правда.
Это все, что ты можешь сказать?
Да.
Как бы то ни было, тебе не следует
встречаться с дочерью. Она дьяволица!
Я не закрою дверь перед нею.
Пока я кюре в этом приходе,
я не закрою двери ни перед кем.
Она утверждает, что ее мать
сопротивлялась до конца,
что ты оставил ее расстроенной
и духовно опустошенной.
Это правда?
Нет.
Ты ее оставил...
Я оставил ее наедине с Богом.
Память о твоих словах могла для нее
стать пыткой перед смертью.
Она умерла с миром.
Откуда ты знаешь?
В любом случае, она умерла.
Что по-твоему должны думать люди?
Такие сцены не безвредны для сердечников.
Я даже не пытался говорить о письме.
Я вернулся домой.
Не страдание я испытывал,
а чувство освобождения от тяжкой ноши.
Похоже встреча с кюре из Торси
была репетицией
тех собеседований с моим начальством,
которых следовало ожидать в ближайшем будущем.
И я почти с радостью обнаружил,
что мне нечего сказать.
Целых два дня я боялся обвинений
в том, чего не совершал...
Обычная порядочность могла вынудить
меня хранить молчание.
Но теперь я мог позволить любому
судить о моих поступках, как ему угодно.
Было огромным облегчением допускать,
что мадемуазель Шанталь
могла искренне заблуждаться,
ошибочно поняв смысл нашего разговора,
или даже плохо расслышав некоторые фразы.
Бедное дитя!
Вот значит как!
Я все еще не понимал.
Я ничего не понимал.
Кроме того, что странное спокойствие,
только что испытанное мною,
предвещало новое несчастье.
Это не вино.
Это подкрашенная отрава!
У меня нет другого.
Надо было попросить у меня.
Клянусь...
Помолчи! С такой гадостью в желудке -
еще удивительно, что ты не умер.
Я рад, что пришел.
Сядь, пожалуйста.
Я чувствовал, как что-то
клокочет у меня в груди.
Так было всегда, когда внутренний голос
предупреждал, что мне придется отстаивать свое.
Никакая сила не заставила бы
меня сейчас сесть.
Послушай, я не сержусь на тебя
и не принимаю тебя за пьяницу.
Мы, как и