хорошо. Не будем же терять времени.
Всего доброго, сэр.
Одну минутку.
- Да, сэр.
- Я только хотел добавить.
Утверждают, что Ирландия, к своей чести, это единственная страна, где никогда не преследовали евреев.
Вы это знаете? Нет.
- А вы знаете почему?
- Почему же, сэр?
Потому что их сюда никогда не пускали.
Их никогда сюда не пускали. Вот почему.
Нет ли для меня писем?
Генри Цветок
Дорогой Генри! Жаль, что моё последнее письмо тебе не понравилось.
И зачем ты вложил марки?
Я на тебя так сердилась.
Ужасно хочется, чтобы я могла, как-нибудь тебя проучить за это.
Так ты несчастлив в семейной жизни, мой бедненький противный мальчишка?
Я часто думаю о твоём имени, оно такое красивое.
Когда мы встретимся?
Ты просто представить себе не можешь, как часто я о тебе думаю.
Пожалуйста, напиши мне длинное письмо, расскажи мне побольше. И помни...
Если ты этого не сделаешь, я тебя проучу.
А сейчас я с тобой прощаюсь, мой противный, мой миленький. И напиши поскорее, тоскующей по тебе
Марте.
P.S. Напиши мне, какими духами душится твоя жена.
Я хочу знать.
Приветствую, Блум, что новенького?
Сегодняшняя? Вы не покажете на минутку? Хочу взглянуть насчёт французской лошадки, что сегодня бежит.
- Чёрт, да где тут она?
- Можете взять себе.
Аскот. Золотой кубок. Постойте. Один мо.
Можете взять себе. Я её уже прочитал.
Как-как вы сказали?
Я говорю: можете взять себе. Я её уже прочитал.
ПрЭчитал
Ладно, рискну, спасибо.
Теперь, чай.
Неотвратимая модальность зримого.
Хотя бы это, если не больше, говорят моей мысли мои глаза.
Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей...
всех этих водорослей, мальков...
подступающего прилива.
Цветные отметы: сопливо–зелёный, серебряно-синий.
Закрой глаза и смотри.
Так или иначе, ты сквозь это идёшь.
Иду, шажок за шажком.
За малый шажок времени, сквозь малый шажок пространства.
Совершенно верно,
и это неотвратимая модальность слышимого.
Открой глаза. Нет. Боже!
Отлично передвигаюсь в темноте.
На боку ясеневая шпага.
Постукивай ею: они так делают.
Ноги мои в его башмаках и его штанинах.
Не в вечность ли я иду по берегу Сэндимаунта?
Открой глаза.
Постой.
Тот сон!
Да, квартал проституток.
Тот человек привёл меня и говорил.
Я не боялся.
Теперь открой глаза. Открываю.
Постой. А вдруг всё исчезло за это время?
Вдруг я открою и окажусь навеки в черноте?
Умею видеть – буду видеть.
Что ж, смотри. Мир не исчез без тебя;
и пребудет, ныне и присно и во веки веков.
Моя шляпа в стиле Латинского квартала.
Клянусь богом, мы же должны поддерживать репутацию.
А ты ведь учился, верно? Чему только, ради всех чертей?
Собирался творить чудеса...
В руках перевод от матери,
восемь шиллингов.
В Европу, пламенным миссионером, нарочно коверкающим английский.
Обратно со знатным трофеем. Голубой телеграммой:
"Мать умирает.
Возвращайся. Отец".
Тётка считает, что ты убил свою мать.
Сегодня я не буду там ночевать.
Всё берите, владейте всем.
Со мной шагает душа моя.
Тут мимо один ваш друг, Дедал.
- Кто это?
- Ваш сын и наследник.
Где он там?
- А этот прохвост Маллиган тоже с ним?
- Да нет, он один.
Связался со всяким сбродом.
Этот Маллиган, вам любой скажет, это отпетый бандит, насквозь испорченный тип.
От одного его имени воняет по всему Дублину.
Шумливый человек, своевольный. Носится со своим сыном.
И правильно. Что-то после себя оставить.
Если бы Руди, малютка, остался жить.
Видеть, как он растёт. Слышать голосок в доме.
Мой сын.
Я в его глазах.
Странное было бы ощущение.
От меня.
Слепой случай. Тем утром она была у окна,
смотрела, как две собаки случаются под стеной.
Она сказала: "Возьми меня".
- Господи, я так хочу, умираю.
- Господи, я так хочу, умираю.
Ну, давай же.
Так начинается жизнь. Потом в положении.
Пришлось отменить концерт в Грейстоуне.
Мой сын в ней.
Я мог бы его поставить на ноги. Мог бы. Сделать самостоятельным.
Немецкому научить.
Но самое худшее,
когда человек кончает с собой.
Временное умопомрачение, разумеется. Надо к этому